18:25 

Как я и обещала, "Юдифь".

34summer
Сложно наведенная галлюцинация
Видимо, в окончательном варианте будет и стихотворный текст, а пока - вот так. Черновичком.


… - Что вам подарить, милый мой? - напрямую спросила Камилла. – Я хочу, чтобы мой подарок доставил вам настоящую радость. Ведь я – ваш друг, не так ли?
Сердце графини трепетало от радости и счастья. Ее любимый, ее отрада почти каждый вечер допоздна засиживался в малой гостиной. Они вместе музицировали, сочиняли буриме, разговаривали. Часто в разговорах всплывало имя Мари де Шеврез, но Камилла уже научилась тончайшему лицемерству, которое не чуждо даже лучшим из женщин: графиня, поддерживая беседу про свою кузину, каждый раз осторожно упоминала про какой-то недостаток родственницы. Говорила она и про огромное количество поклонников, к которым Мари была излишне благосклонна, и про ее легкомыслие. Рене хмурил брови, но тотчас его чело снова становилось ясным: любовное ослепление не давало ему в полной мере оценить те сведения, которые он получал. Однажды Камилла якобы невзначай оставила на столе письмо, полученное от Мари из Англии, причем постаралась, чтобы юноша не смог не пробежать глазами первые два абзаца. Сама она с трепетом наблюдала за его реакцией из-за портьеры: Рене, узнавший буквально из первых уст о бурном романе своей любимой с английским аристократом графом Голландом, смертельно побледнел и с трудом преодолел соблазн разорвать проклятый конверт. Зато потом был как никогда ласков с той, что постоянно окружала его самой нежной заботой. Пренебрежение одной и внимание другой, наконец, начали оказывать долгожданное действие. Лишенный возможности видеть Мари, Рене теперь искал общества Камиллы.
Графиня сама себе поражалась. Куда девалось ее благочестие, которым она так гордилась совсем недавно? Куда пропало ее смирение, с которым она так долго выслушивала объяснения в любви, адресованные другой? Какой злой гений один за другим разрушил все те правила, которые некогда были святы для нее? Воровать у кузины любовника – это было бы слишком. Но Рене-то не был возлюбленным Мари! Напротив, Мария всячески показывала, что наивные неопытные мальчики вроде молоденького семинариста ее ничуть не привлекают. Стало быть, если Камилле удастся одержать победу, Мари сама будет виновата во всем!
Камилла с некоторых пор совершенно сознательно строила план измены окончательно опостылевшему мужу, методично воплощая в жизнь один пункт за другим. «Милый ангел» и сам не замечал, как постепенно его завлекали в искусно расставленные сети обольщения. Ведь все, что происходило между ним и Камиллой, было совершенно невинно: и вечерние беседы, и часы, проведенные за одним клавесином, когда локти сидящих вместе поневоле соприкасаются, и совместные прогулки. Камилла, весьма заботившаяся о том, чтобы никто в мире не догадался о ее планах, всегда брала с собой то сыновей, то мужа, то кого-то из компаньонок. Это было неприятно, но необходимо. Зато она, сохраняя доброе имя, имела возможность то и дело оставаться с любимым наедине. Любимый подавал ей руку, чтобы она вышла из кареты. Любимый, сидя на подушках, разбросанных по ковру, пел ей чудные испанские серенады, аккомпанируя себе на лютне. Наконец, она сама выбирала фрагменты из Жития Святых, которые Рене с успехом переводил с латыни на французский, причем, ради удовольствия дамы, все чаще делал это стихами.
А иногда возникали волшебные минуты, когда юноша, устав, откладывал лютню в сторону и прислонял голову к спинке кресла, в котором, по привычке, восседала Камилла. Графиня, помедлив некоторое время, как бы невзначай опускала руку на плечо шевалье, ее пальчики начинали осторожно перебирать прядки шелковистых волос, пахнущих ромашковым отваром. Рене невольно прикрывал глаза от удовольствия, которого не в силах был скрыть, румянец на его щеках становился чуть сильнее обычного. Камилла тоже млела. Но подобное случалось не слишком часто: графиня понимала, что усердствовать очень опасно.
Пока что ей удавалось балансировать на тонкой и весьма непрочной грани, которая разделяет стадию нежной дружбы и стадию откровенного флирта.
Не стоит сваливать вину за происходящее на одну графиню. Юный шевалье на пороге своего двадцатилетия начал, наконец, понимать, что внимание женщин к его персоне – это не издевка, а нечто совершенно другое. В его жилах текла горячая кровь, которая все чаще заявляла о своих правах, и быть скромным и застенчивым становилось все труднее. Это было состояние неосознанного томления, состояние весьма опасное и для того, кто в нем пребывает, и для тех, кто находится рядом и поневоле попадает под особые чары, которые кто-то из греческих мудрецов древности весьма метко назвал «кокетством добродетели, которой надоело быть добродетелью».
Мари была далеко, Мари им пренебрегала. А Камилла была мила и любезна… Ей было двадцать семь, и она находилась в полном расцвете своей нежной красоты. Ему через три дня должно было исполниться двадцать, он был красив, он сгорал от неразделенной любви, и потому особенно отчаянно тянулся к той, что была ласкова с ним.
И потому Рене, смиренно опустив глаза, прошептал:
- Если бы я мог надеяться, что вы подарите мне тот молитвенник, который я видел несколько раз на вашем столе…
- В бархатном голубом переплете? – Камилла тоже невольно понизила голос.
- Да, он…
- Но ведь это будет совсем скромный подарок! А у вас двойной праздник – в свой день рождения вы будете рукоположены!
Камилла, разумеется, умалчивала о том, что именно благодаря ее деньгам и ловкости «милый ангел» получил распределение в парижскую епархию. Потому его рукоположение не грозило им разлукой. Обеты, которые должен был принять юноша, графиню почему-то совершенно не смущали.
- Да, я буду рукоположен… - вздохнув, подтвердил Рене.
- Вас это не радует, ангел мой?
- Почему же? Я только волнуюсь…
- Ничего страшного не произойдет! – проворковала Камилла самым ласковым тоном. – Более того, я намерена порекомендовать вас в качестве духовного отца нескольким своим знакомым.
Юноша вновь вздохнул. Он-то знал, что грядущее рукоположение начисто перечеркивает все его честолюбивые надежды быстро сделать карьеру. Отец Франсуа, иезуит, так и не появился в назначенный день. Стало быть, Рене д`Эрбле его так и не сумел заинтересовать. Это был ощутимый удар по самолюбию, которого у нашего скромника, как мы все прекрасно помним, имелось более, чем достаточно.
- Справлюсь ли я, мадам?
- Уверена, что справитесь, и прекрасно! Знаете, Рене, не заказывайте себе праздничное одеяние. Я вам его обеспечу. А повседневное… вот!
Графиня легко поднялась с места и взяла со столика кошелек, богато расшитый жемчугом.
- Я не смею… - испуганно пробормотал Рене, и моментально отодвинул ручку графини. Камилла со смехом сопротивлялась, и, наконец, сумела всунуть свой щедрый презент в карман юноши.
- Вам понадобятся деньги. Вы почти уже не семинарист, а служитель церкви. Пока церковная должность не приносит вам доход, мой долг – позаботиться о вашему благосостоянии.
- Но я не сумею быстро отдать…
- А об этом вообще не идет речи! – живо перебила его мадам де Буа-Траси. – Расплачиваться будете визитами и переводами с латыни. Вы сделали к нынешнему вечеру переложение «Юдифи», как я вас просила?
Рене просиял и достал из внутреннего кармана своего камзола сверток.
- Присаживайтесь рядом, и начнем! – скомандовала графиня, пересаживаясь на низкий диванчик, на котором как раз было место для двоих.
Рене подчинился.
Молодые люди оказались настолько близко друг от друга, насколько позволяли это рамки приличия. Но трепещущее колено Камиллы все равно касалось колена шевалье. Оба ощущали тепло чужого тела. И если Рене просто чувствовал, что сердце его бьется быстрее обычного, то Камилла задыхалась от нахлынувших чувств. Как она раньше не догадалась, что этот диванчик изумительно приспособлен для вот такого рода бесед?
- Я вас слушаю… - быстро обмахнувшись веером, сказала графиня. И откинулась на спинку диванчика. Рене пошелестел бумагами, и, прокашлявшись в кулак, начал читать заказанный перевод.
В высшей степени благочестивый. В высшей степени изящный.
Мальчик был талантлив, и Камилла это понимала чем дальше, тем больше. Ее восхищение увеличивало ее любовь к нему.
Он читал – она нынче сумела выслушать едва ли половину. Нежный мелодичный голос господина д`Эрбле действовал на нее как песня сирены на плывущих мимо странников. Тепло его руки, машинально опустившейся на ее руку, напрочь выбивало из головы все благоразумные мысли.
Кажется, он тоже чувствовал, что «милая сестра» сегодня особенно подвержена благотворному влиянию искусства стихосложения, а потому читал с особым выражением.
Комната плыла у Камиллы перед глазами.
Они были совершенно одни, никто им не мешал. Даже комнатная собачка, которую Камилла всегда брала с собой, уснула на подушке.
Прелестная головка графини медленно склонилась на плечо шевалье, да так там и осталась до конца поэмы. Рене путал ударения и врал рифмы. То есть он прекрасно помнил, что рифма в стихе была, но не видел ее. Дважды он прочитал одну и ту же строфу, и Камилла его даже не поправила.
Горячие от волнения и страсти пальчики графини давным-давно были переплетены с пальцами шевалье. Два листа бумаги упали на пол, да так там и остались, незамеченные и никому не нужные.
- Как чудесно! – прошептала графиня, усилием воли вырывая руку. И зааплодировала. – Браво, Рене!
Юноша смутился, и, наконец, подобрал листы с пола.
- Вам понравилось? – спросил он с невольной гордостью автора, который получил заслуженную оценку своим стараниям. Над этим переводом он корпел три дня подряд, и сделал его на совесть.
- Я в восторге! Перечитайте мне то место, где Юдифь ночью идет в лагерь неприятеля. Как вы угадали, что ночная темнота пугает её? Она же слабая женщина, хотя и сильна духом.
Рене нашел нужное место и приготовился читать.
- Впрочем, нет! Я сама! – и Камилла вновь опустила голову на плечо молоденького семинариста, сделав вид, что так ей удобней смотреть на текст.
Нет сомнения, что через секунду она все же сделала бы то, что в самом деле хотела сделать уже минут десять: якобы в порыве восторга поцеловать своего ненаглядного Рене, причем сознательно угодить в уголок губ, которые с недавнего времени красиво оттеняла темная полоска тонких усиков. Но в тот момент, когда она совсем было собралась приподняться, чтобы ловчее осуществить свое намерение, в комнату ворвался порыв сквозняка.
Оба молодых человека испуганно оглянулись.
Виконт де Лерни стоял, небрежно облокотившись о спинку стула, буквально в пяти шагах сзади.
Он вошел без доклада – так, словно был здесь не просто частым гостем, а, по крайней мере, родственником.
Щеки Камиллы гневно вспыхнули. Она была испугана и поражена одновременно.
Рене тоже покраснел.
Лерни некоторое время насмешливо смотрел на них, и Камилла запоздало поняла, что ее рука до сих пор находится в ладони Рене.
Виконт отвесил шутовски затейливый поклон, и, нахально вперив взгляд в декольте Камиллы, промычал что-то невнятное. Затем, не говоря ни слова, не принеся извинения за столь бесцеремонное вторжение, удалился, насвистывая фривольную песенку.
Камилла слабо ахнула и потеряла сознание, повалившись на руки Рене.
Если бы она могла что-то чувствовать в последующие несколько минут, то бедняжка поняла бы, что ей выпало блаженство быть на руках перенесенной в широкое удобное кресло. Затем осторожные, дрожащие от волнения и запоздалого испуга пальцы шевалье робко расслабили корсет мадам де Буа-Траси, и с непритворной стыдливостью скользнули в кармашек на поясе домашнего платья графини, где хранился флакончик с нюхательной солью.
Рене не потребовалось звать камеристку: он столько раз наблюдал дамские обмороки, что справился сам.
Очнувшись, Камилла обнаружила, что Рене открывает окно, дабы обеспечить приток свежего воздуха в комнату.
- Шевалье, я возмущена тем, что позволил себе этот человек! Поверьте мне, он сделал то, что я ему никогда не позволяла! Его вольность… это безумие!
- Я верю, верю вам! Почему вы оправдываетесь?
Камилла разрыдалась. Она ясно представляла, что будет, если Лерни распустит язык.
Но ведь она устояла! Ведь ничего не случилось!
- Правда, мы сидели совсем близко друг от друга… - щеки молодого шевалье залил густой румянец. – О, мадам! Получается, что я вас скомпрометировал?
- Нет, нет, успокойтесь!
Прекрасная графиня уже совершенно открыто и не стесняясь повисла на шее у любимого. Но в эту минуту она чувствовала лишь желание немедленно ощутить чью-то поддержку и участие.
Наградой за ее искренность стало осторожное прикосновение губ к ее макушке.
Камилла всхлипнула по-девчоночьи горько и затихла.

URL
Комментарии
2007-06-28 в 18:54 

Таирни
Keep calm & write masterpieces ©
Какая Камилла!!!
Ах...
Живая. Верю.
Спасибо:)

2007-06-28 в 18:55 

34summer
Сложно наведенная галлюцинация
Не за что. :)

URL
2007-06-28 в 19:00 

Prince Noir
Камилла словно стремится превзойти Мари. Во всем. Но Мари- гениальна в том, что она делает. Камилле же это, видимо, покоя не дает)

2007-06-28 в 19:45 

The cat does not offer services. The cat offers itself. (c) William S. Burroughs, The Cat Inside
34summer, спасибо за то, что ты пишешь.

2007-06-29 в 09:05 

Но Мари- гениальна в том, что она делает. Камилле же это, видимо, покоя не дает)
Просто для Мари жить - значит флиртовать. Камилла другая. Бедняжка...

2007-06-29 в 11:37 

34summer
Сложно наведенная галлюцинация
Просто для Мари жить - значит флиртовать. Камилла другая. Бедняжка...
Мне ее тоже жаль.

URL
2007-06-29 в 17:39 

Prince Noir
Просто для Мари жить - значит флиртовать.
Значит, она гениально умеет жить.

   

Хроники позапрошлого лета

главная